Наталья Паэгле о семинаре в Ясной Поляне

Фото: Марина Герман

Первым лауреатом национальной литературной премии

«Большая книга» в 2010 году стал  Павел Басинский

за роман «Лев Толстой: бегство из рая»

о жизни и уходе писателя из Ясной Поляны.

Премия присуждена в год 100-летия со дня смерти писателя.

НА ЗЕМЛЕ ТОЛСТОГО

Наш автобус с огромными окнами, за стеклами которого в темном вечере перемешивалась снежная муть, наконец-то, ткнулся носом в шлагбаум. Дальше шел парк и территория дома отдыха «Ясная Поляна». И сомнений не могло быть никаких. Позади осталась Тула со старинными особняками, оружейным заводом и памятником Левше. А сейчас мы шли по земле, вернее по снегу, там, где больше ста лет назад ходил граф Толстой, перед великим гением которого теперь склоняется весь мир.


Осенью этого года исполнилось сто лет с тех пор, как великий писатель покинул родовое имение,  чтобы некоторое время спустя, быть  похороненным здесь.

В связи со 100-летием смерти Толстого в Ясную Поляну этой осенью шли и ехали паломники не только с разных концов России, приезжали они и из зарубежья, ведь Толстой до сих пор один из самых читаемых русских авторов за границей. С этим событием связан и наш выезд в Ясную Поляну, совпавший с рабочей встречей специалистов в области художественной литературы, публицистики и журналистики, которую организовал  «Международный союз немецкой культуры».

В прямом смысле за круглым столом обсуждалось взаимодействие литературно-публицистического пространства в среде российских немцев, эмигрировавших в Германию и живущих здесь, в том числе и проблемы ассимиляции языка.  Александр Райзер, в прошлом российский журналист, а теперь редактор газеты в Берлине и писатель-билингва, хорошо владеющий двумя языками, все же замечает, что его немецкому не хватает гибкости, которая присуща германцам. Он вырос в немецкой деревне под Омском, где в детстве говорил на немецком языке, а скорее, на диалекте. С годами совершенствовал свой язык, так как, невладение чистым литературным немецким не позволяет российским немцам слиться с германской литературной средой. Таких, как Александр, из «наших» там немного, хотя писать, как выяснилось, пытаются все: бывшие врачи, механики и даже сантехники. Но незнание тонкостей языка часто приводит к ситуациям комическим, а порой и курьезным.

В вопросы  состояния современной критики посвятила нас Елена Зейферт, писатель, доктор филологических наук. А Олег Клинг,  доктор филологических наук, профессор МГУ, проиллюстрировал их лекцией о критике творчества Брюсова. И как-то естественно в этой атмосфере прозвучали строчки из письма поэта-символиста: «Мы с Львом Николаевичем Толстым…»: как оказалось, Брюсов скромностью совсем не отличался.

Далее говорили об особенностях литературного перевода, особо сложного в поэзии, когда, практически, создается новое поэтическое произведение.

Мы засиживались до позднего вечера, заслушавшись стихами Рильке на немецком языке и русском переводе Николая Болдырева, положенными на музыку и звучащими под гитару в исполнении Юрия  Вайханского, музыканта, интерпретатора русско-немецкой поэзии, а когда внезапно гас свет, то казалось, что между деревьев парка медленно передвигается тень крепкого старика с бородой и тростью.

И  каждый из нас ждал, когда мы пойдем в усадьбу. День же этот  выдался снежным и пасмурным. Мы шли по дороге не ровной, то ныряющей  в овраг, то поднимающейся на возвышенность. Да и то сказать, разве мог Лев Николаевич обещать  легкого пути? Снег бьет в лицо, конца пути не видно. И под этим снегом мы говорим с Александром Райзером о нашей профессии. Теперь он публицист в одной стране, а я в другой, но мы вместе идем по дороге той, которой сотню лет назад в поисках смысла жизни шел великий русский писатель.    И, наконец, вопреки снегопаду ступаем на землю,  принадлежащую некогда ему.

Первым владельцем имения был  дед Толстого по матери Николай Сергеевич Волконский. С тех пор на усадьбе стоит его дом. Поднимаемся вверх по аллее, идем мимо заснеженного яблоневого сада, даже в зимнем пейзаже он поражает своей широтой и стройностью. Снег сыплет и сыплет, и как-то не приходит  осознание величия этого места.

Вот флигель Кузминских, где каждое лето с семьей жила семья сестра Софьи Андрееевны – Татьяна. Отсюда сегодня начинается музейная экспозиция. Портреты родных, фотографии Тургенева и Некрасова, близких друзей по «Современнику»,  подлинники журнала со страницами повести «Детство. Отрочество. Юность», факсимильные копии первых набросков о Кавказе, свидетельства первой поездки заграницу – в Париж.

Этот же дом в зимнее время служил школой для крестьянских детей. И странным образом  волнует вид из окна на усадьбу, печки, самодельные куколки, которыми играли дети в доме Толстых и слова писателя «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость», написанные им в  октябре 1857 года и сегодня начертанные над витриной экспозиции.   И вдруг четко начинаешь ощущать атмосферу другого времени, и то, что тебя с ним связывает. Подлинные страницы «Войны и мира», плотно сжатый в строчки с частыми поправками неразборчивый текст, 537 героев романа, почти у каждого свой прототип, на столе  лист бумаги и чернильница с пером, труд семи лет жизни… Невозможно представить и объять…

– Рядом с таким  гениальным мужчиной могла быть только незаурядная женщина, Софья Николаевна родила тринадцать детей, была искусной рукодельницей, писала, рисовала, фотографировала, бесконечно переписывала рукописи мужа и вела хозяйство,  – словно из другого времени раздается голос экскурсовода.

Печи, деревянные полы и лестницы, небольшие окна с видом на яблоневый сад и конюшню – граф Толстой любил верховую езду, а писатель Толстой – пешие прогулки… По аллее идем к дому писателя, где он жил, писал, откуда однажды ушел. Сумерки сгущаются,  в доме зажигают лампы.

Все просто. Слишком просто для гения такого. Убранство комнат и подлинные вещи сохранены с 1910 года, последнего года жизни писателя. На узкой лестничной площадке часы, они точно шли при графе Толстом, точно идут и теперь. Поднимаемся в гостиную, и время замирает. Два рояля, стол, накрытый приборами к ужину, канделябры свечей,  и  лики с огромных портретов, – по-прежнему, хозяева здесь. Вздрагиваешь от неожиданного звона часов, тех, которые на лестнице и в полумраке, настороженно смотришь в дверной проем, там – малая гостиная, где писатель принимал гостей. Она  малая совсем, даже странно, где можно здесь кого-то принять. У окна просто крошечный столик Софьи Николаевны, где она переписывала рукописи мужа, только «Войны и мира» 180 000 страниц – мелкого, неразборчивого почерка.

Книги, книги, книги с пометками, сделанными рукой писателя; черный кожаный диван, на котором родился Толстой и его тринадцать детей. В полумраке едва различимы таз и кувшин для умывания, за закрытой  дверью в полной темноте скрипят половицы, реальность растворяется совсем. Только с портрета даже сквозь сумрак настороженно смотрят глаза Софьи Николаевны, и звучит голос писателя, записанный первым в России на фонограф. Говорят, вот так же скрипели половицы под его ногами в то утро, когда он спускался по лестнице в комнату под сводами, где много лет работал над своими произведениями, где в то утро спала младшая дочь, с которой он пришел проститься, чтобы больше никогда ее уже не увидеть.

Он ушел из Ясной Поляны, завещав похоронить его здесь, на берегу оврага, где они играли с Николенькой, старшим братом, искали зеленую палочку, способную своим волшебством осчастливить всех на свете.

Гроб его был прост. Могила одинока среди усадебного парка. В этой комнате с ним простилось пятьдесят тысяч человек, а в предсмертных речах ближе всех к истине был Горький: «От нас ушел великий человек, чтобы навсегда остался гениальный писатель».

На улице, по-прежнему, шел снег. Сумерки совсем окутали усадьбу. Мы не стали среди снега пробираться к могиле, ведь гениальный писатель остался здесь, на этой земле.

Наталья Паэгле

Ясная Поляна

декабрь 2010 года

Ваш отзыв