Архив рубрики: ‘ Проза ’

Посвящается моей дорогой
подруге, Ольге Матьяш.
С лёгкой руки, которой
сей роман и написан.

Часть 1

Генрих посмотрел в окно, чтобы решить, успеет ли он сегодня по делам до, обещанного ещё вчера, дождя.
За окном светило солнышко, но с запада поднималась огромная тёмная туча. Казалось, она замерла на месте, поймав взгляд Генриха в окне. Он подождал, когда туча снова начнёт двигаться, и понял, что наверняка обгонит собирающуюся грозу.
Через полчаса Генрих срезал дорогу дворами и вышел на площадь. Туча вползла следом за ним и распластала свои тяжёлые крылья над белым храмом, украшавшим центр площади. Богослужение только что закончилось, звонили в колокола. Проходя мимо, Генрих оглянулся и увидел, что церковная дверь была открыта настежь. В этот момент из мерцающей жёлтыми огнями тьмы вышла девушка. Она обернулась, чтобы совершить прощальный поклон Дому Господню и, поворачиваясь к ступенькам, на ходу открыла зонт. Ровно через мгновение хлынул сильный дождь. Девушка увидела Генриха и побежала к нему навстречу.
Генрих смотрел на неё и не двигался с места.
- Привет, Генри! – она подняла над ним зонт и, взяв его под руку, сказала, – Бежим!
Ирма хохотала по дороге и специально шлёпала по лужам, чтобы брызги летели во все стороны. Генрих мысленно прощался со своим презентабельным видом. Он уже понял, что на сегодня все дела отменяются, потому что встреча с Ирмой всегда меняла планы членов их маленького «междусобойчика». Это стало приметой: встретил Ирму – подставляй парус ветру перемен.
Друзья добежали до кофейни. На пороге они кое-как отряхнулись и вошли в зал. С зонта струями стекала вода. Генрих отдал зонт гардеробщику. Официант принёс два пледа. Генрих и Ирма накрылись пледами, и присели за столик у камина. Глядя на неугомонный дождь и ещё более потемневшую тучу за окном, Генрих позвонил домой и попросил, чтобы за ними выслали машину.
- Откуда ты взялся, мокрый Генрих? – строя ему глазки, спросила Ирма.
- Приехал в увольнительную на месяц, – ответил он, пытаясь оставаться серьёзным глядя на её улыбку.
- А мы с Констанц всё никак не могли выведать у твоей сестры, когда же ты приедешь. Она стала такой воображалой, когда тебе исполнилось двадцать. Но может быть, она ревнует тебя к нам? – и Ирма расхохоталась, тряхнув головой.
Капли с её мокрых волос разлетелись вокруг, задев Генриха, и он улыбнулся.
Им принесли по чашечке горячего кофе.
Друзья с удовольствием пили его, разглядывая друг друга. Через десять минут приехала машина. И Генрих повёз Ирму домой.

Ирма и Генрих были из одного круга. Можно сказать, выросли вместе. Ещё их прапрадеды стали компаньонами в текстильном бизнесе. А отцы так расширили производство, что фирма «Rohr&Moser» стала знаком качества, известным на всех континентах. Партнёры с удовольствием дружили домами и называли свою крепкую дружбу тёплым словом «междусобойчик».
Семьи компаньонов всегда были многодетными.
И эта традиция поддерживалась из поколения в поколение. Все праздники и несчастья семьи встречали вместе.
И, порой, трудно было сказать, кто переживает за тебя больше: собственная родня или родня компаньона.
Прадеды в своё время мечтали породниться. Но за всю вековую дружбу и столь продуктивное партнёрство их дети не были замечены даже в романтической привязанности друг к другу. Этот факт объяснению не поддавался. «У судьбы всё усмотрится в своё время», наконец решили они и оставили особое распоряжение в завещании, на такой экстраординарный случай.
Сыновья обоих семейств, в обязательном порядке, заканчивали после Гимназии военное училище, и затем тянули жребий, кто будет получать финансовое, кто юридическое, а кто коммерческое образование.
Никогда дети в семье не учились в смешанных школах – это тоже была семейная традиция. Мальчики учились в мужской Гимназии, а девочки в женской. Начальное образование они получали дома. Дополнительно детей учили музыке: игре на струнных и клавишных инструментах; так же они изучали искусство пения, в его классической технике бельканто. Ещё их учили хореографии и основам изобразительного искусства, а также искусству фотографии.
Обязательным для всех детей был урок Домоводства.
И девочек и мальчиков учили шить самую необходимую одежду и простую обувь. Девочек учили вязать шарфы, носки и варежки. Дети непременно учились готовить праздничную и будничную еду. Мальчиков учили основам сантехники и элементарному обращению с электропроводкой. А также искусству мелкого ремонта по дому. Про машины и говорить не стоит – гараж был их вторым домом. Братья из обоих семейств, проводили там большую часть свободного времени. Летом дети выезжали на ферму, они помогали в поле и ухаживали за животными и птицами на скотном дворе.
Но август, август всегда был месяцем абсолютных каникул для всех без исключения. Все работники фирмы уходили в отпуск. Партнёры старались не звонить друг другу без особой нужды в это время. Жёны могли наконец-то побыть наедине со своими мужьями. Старшие дети были предоставлены сами себе, а младшие оставались под надзором нянек и гувернанток.
Вот и Генрих приехал в августе, вместе с братьями, на каникулы. Они учились последний год в военном училище. Братья были тройняшками. И ещё у них была сестра Анхен, она была младше них на пять лет и ревновала своих братьев ко всем и ко всему. Когда они были дома, она ходила за ними по пятам: чтобы в чём-то помочь, чтобы послушать про что они говорят и что делают, на кого смотрят и что читают.
А на ферме она даже убирала вместе с ними навоз, чтобы только не выпускать их из виду.
Братья в детстве тяготились её обществом и старались при любой маломальской возможности от неё избавиться.
Но когда выросли сами, и выросла Анхен, они стали относиться к ней великодушно. Ведь она была девушкой, а гимназистам старших классов уже приходилось задумываться над вопросом: «Что такое женщина и как с ней общаться».
В семье Ирмы, кроме неё, у родителей было два сына и дочь. Ирма была старше своей сестры, Констанции, на год. Братья были младше сестёр на пять лет, они были близнецами. Весной Ирма отпраздновала своё совершеннолетие. Поступила на туристический факультет, после окончания Гимназии. И теперь, тоже приехала на каникулы.
В начале августа дети из обоих семейств должны были сесть в электричку и приехать на родную ферму.

Генрих вышел из машины, чтобы открыть Ирме дверцу и подать руку. Но Ирма, вместо того, чтобы опереться на него, высыпала свои аметистовые бусины ему в ладонь, и, не оглядываясь, побежала к себе домой. «Да, она совершенно не изменилась за три года» – подумал Генрих, глядя ей вслед. И усмехнулся, машинально перебирая блестящие бусины на ладони. Потом сел в машину и уехал к себе домой.
- Я видела тебя из окна, Ирма. Тебя и Генриха. Где вы так промокли? – спросила Констанц, когда Ирма вошла в комнату.
- Он стоял под дождём, когда я вышла из храма. Мне пришлось предложить ему свой зонтик. Но, как видишь, моё доброе дело оказалось напрасным.
- Зато он довёз тебя до дома! А Франц и Альберт приехали с ним?
- Слушай, я об этом даже не спросила! – отвечала ей Ирма, переодеваясь за японской ширмой.
- Чем же ты была занята всё время, пока вы ехали домой?
- Видишь мои бусы? – Ирма выглянула из-за ширмы.
- Нет, не вижу! – посмотрев на неё в зеркало, отозвалась Констанц.
- Вот и я не вижу! Как только мы сели в машину я нечаянно за них зацепилась, когда отдавала плед администратору кафе. Они рассыпались по всему салону автомобиля, и мы с Генрихом хохотали и собирали бусины всю дорогу до дома. Даже стукнулись лбами! Смотри, какая у меня шишка! – с этими словами она подошла к сестре поближе и убрала волосы со лба, чтобы та смогла получше рассмотреть отличную розовую шишку.
Девушки рассмеялись.
В комнату вошла мать и спросила:
- Вы помните, что завтра вам рано вставать?
- Дааа…
- И вы конечно сложили вещи?
- Нееет…
- Займитесь этим. Мы с отцом уезжаем на вокзал через час. Прошу вас спуститься через полчаса на общую молитву
«О путешествующих».
Раннее утро второго августа было ясным-преясным.
Ирма и Констанц решили взять завтрак сухим пайком и отправиться на вокзал пешком. Они очень обрадовались, когда узнали, что младшие братья с няней и гувернанткой выехали на ферму вчерашним вечерним поездом.

Генрих отпустил машину и на минуту остановился полюбоваться отцовским домом. «Как всё-таки хорошо вернуться домой!» – подумал он и пошёл к парадной двери.
- О, брат Генрих, кто это дал тебе по лбу? – спросил Альберт у брата, когда тот взбежал по ступенькам парадной лестницы.
- Ирма, конечно! – ответил за Генриха Франц, наблюдая, как Генрих высыпал из кармана бусины на поднос для писем, – Эта девушка рождена для того, чтобы создавать проблемы на ровном месте; – резюмировал Франц и хлопнул Генриха по плечу. Генрих ничего не ответил. Улыбаясь, он пошёл в комнату переодеться. Анхен, глядя на братьев, медленно прищурила один глаз, как стрелок на охоте.

На вокзале братья и сестры «Rohr&Moser» встретились и долго пропускали друг друга зайти в вагон поезда, пока проводник, рассердившись, не впихнул их туда пинками под зад. Всю дорогу все пытались подшучивать над Ирмой и Генрихом, потому что их шишки на лбу загораживали любую тему для разговоров. Ирма только хохотала в ответ, а Генрих, не выдержав насмешек, встал, чтобы перейти в другой вагон от чересчур расшумевшегося «междусобойчика». Но тут Ирма запела его любимую песню: «Ах, мой милый Августин…», и все подхватили припев:
«Всё пройдёт, всё!». Генрих развёл руками и остался подпевать. Он повязал бандану на голову и натянул её до самых бровей, чтобы никого больше не искушала его шишка на лбу.
Приехав на станцию, сёстры побежали к ферме через поле. Братья решили их не догонять, и пошли тропинкой через лесок. Девушки увидели, что за ними никто не побежал, и перешли на шаг.
В поле была небольшая дорожка, и вскоре, за ними послышался шум мотора. На квадроцикле с прицепом ехал не знакомый им парень. Они расступились, чтобы дать ему дорогу, но он остановился и предложил их подвезти.
Ирма села вместе с парнем на сидение и обхватила его руками, а Констанц забралась в прицеп. Мотор шумел, и они не могли поговорить. Констанц смотрела вдаль.
А Ирма всю дорогу принюхивалась к приятному запаху, исходившему от рубашки парня, и неожиданно для себя решила прямо сейчас в него влюбиться. Эта шальная мысль захватила всё её существо совершенно так же, как огонь охватывает сухой стог соломы. И, когда они доехали до фермы, она уже знала, что влюблена в незнакомца по уши.
- Как тебя зовут? – спросил парень, снимая Ирму с сидения квадроцикла.
- Как… меня… зовут… – протянула Ирма, – спроси у моей сестры, – сказала она, смутившись, и убежала в дом.
Констанц рассмешил ответ Ирмы, но, взглянув на парня, она перестала улыбаться и серьёзно спросила:
- А скажи-ка, сначала, как зовут тебя?
- Макс. Ну так как зовут твою сестру?
- Откуда ты взялся, Макс? – игнорируя его вопрос, продолжала спрашивать Констанц.
- Я всегда здесь жил, сколько себя помню. Я сын пасечника Михеля из Нижней деревни. Вот, везу мёд на ярмарку.
Не желаете купить? – он откинул покрывало с ящиков, которые стояли в прицепе. В ящиках оказался мёд самых разных сортов, в самых разных по размеру баночках.
- Ну-ка, ну-ка. Дай-ка попробовать! – слегка нагнувшись к ящикам, сказала Констанц.
Макс вежливо протянул ей несколько маленьких баночек на пробу. Констанц сделала книксен и сказала, что если им понравится мёд, то они сегодня же, вместе с сестрой, придут на ярмарку его купить. На том они и расстались.

Ирма лежала на своей тахте с открытыми глазами и смотрела в потолок, когда в комнату вошла Констанц.
- Что с тобой, Ирма?
- Вот и всё, – сказала Ирма, не глядя на неё, – знаешь что произошло? Я встретила свою судьбу и влюбилась раз и навсегда!
- Ты серьёзно? Или это один из твоих очередных приколов?
- Я серьёзно…я знаю, его зовут Макс.
- Откуда ты знаешь его имя?
- А вспомни, вспомни наше гадание на ромашке, когда мы перебирали имена братьев наших одноклассниц по алфавиту, и вот последний лепесток на моей ромашке оказался Максом!
- Ой! Да, точно! И этого парня действительно зовут Макс, представляешь!
Ирма спрыгнула с кровати от неожиданной новости.
- Чтооо? Ты это серьёооозно?
- Да.
Ирма выбежала из дому. На крыльце она столкнулась с Генрихом, который едва успел отойти в сторону, чтобы дать ей дорогу. Ирма побежала догонять квадроцикл Макса.
- Ох, брат Генрих, боюсь, что шишка на лбу это только начало твоих мучений! – хлопнув его по плечу, сказал Франц.
– Знаете что, парни, предлагаю начать каникулы с купания на реке! – весело сказал Альберт, подходя к братьям.
- Хорошая мысль, Альберт, но я голоден и начну, пожалуй, каникулы с завтрака! – обернувшись к брату, сказал Франц.
Братья пошли в свои комнаты переодеться.

- Стой! Стой! – кричала Ирма, догоняя медленно ехавшего на квадроцикле Макса. И тот наконец-то оглянулся. Увидев бегущую к нему девушку, Макс выключил мотор, и спрыгнул на землю.
- Стой! Макс! Это судьба! – выпалила она сходу и обняла его. Он тоже обнял её от неожиданности.
Но тут же отпустил и спросил:
- Судьба? Какая судьба? Ты о чём?
- Я, мы с сестрой гадали на женихов, и вот, мне выпало имя Макс. Тебя ведь зовут Макс?
- Да, я – Макс, а как зовут тебя?
- Меня – Ирма! Мы будем жить на ферме весь август! Приходи к нам в гости, Макс! Ты мне нравишься! – сказав всё это на одном дыхании, она поцеловала его, улыбнулась и побежала домой. Парень стоял в недоумении и держался за щёку, прикрывая ладонью её поцелуй.
Из окна своей комнаты эту сцену наблюдал Генрих, и, когда Ирма поцеловала парня, он сжал кулаки.
За завтраком молодёжь болтала всякую чушь. Ирма никого не слушала и практически не ела. Потом внезапно встала и ушла в свою комнату.
- Что творится с нашей Ирмой, скажи-ка нам Констанц? – потянувшись за куском пирога, попросил Франц.
Генрих перестал жевать и тоже посмотрел на Констанцию.
- А вот кто переплывёт речку первым, тому я и расскажу, что случилось с «нашей» Ирмой! – с этими словами Констанция выскользнула из-за стола, схватив горсть орешков из вазочки, и побежала на пляж.
Братья не спеша доели пирог и, взяв с собой термос с морсом и коробку с бутербродами, лениво отправились вслед за Констанц. Им не очень-то хотелось сразу после трапезы тратить силы на соревнование, ради каприза, пусть даже и очень хорошенькой, девушки.
Но любопытство взяло верх. Первым переплыл реку Альберт, и на правах победителя, попросил Констанцию дождаться братьев, чтобы сразу все могли услышать новости про Ирму.
- Вот, значит, как устроена женская любовь! – задумчиво произнёс Альберт, – Значит, если бы имя пасечника не совпало с тем, что осталось у Ирмы на ромашке, то она бы в него не влюбилась… – продолжал размышлять вслух Альберт.
- Генрих, почему ты молчишь? Тебе нечего сказать обо всём этом? – не выдержав размышлений Альберта, воскликнул Франц.
- Нечего, Франц. Я вообще думаю, что об этом нет смысла говорить, – ответил Францу Генрих и перевернулся загорать на живот.
Позже молодёжь развела костёр, потому что стало смеркаться, а домой им идти не хотелось. Ирма пришла на реку, когда сумерки стали превращаться в ночь.
Она пошла плавать. Братья наблюдали за ней какое-то время, но потом вскочили и побежали в воду. Они стали резвиться вокруг неё, как дельфины, и брызгаться, как киты, пока она не рассмеялась и не стала брызгаться в ответ.
- Констанц, на помощь, они утопят меня!
Констанция прыгнула с разбегу в реку, и они устроили свою любимую с детства потешную возню. Девчонки визжали, летели брызги, и ночь искрилась им в ответ разгоревшимся на берегу костром.
Пришла Анхен, долго наблюдала за игрой в воде и, наконец, позвала всех домой, спать.

Утром их разбудил гудок клаксона. Под окнами стоял Макс. Ирма выбежала на улицу босиком, села сзади него на сидение и сладко улыбаясь, обняла парня, уткнувшись носом в его рубаху. Макс увёз Ирму к себе на Пасеку.
Констанц махнула сестре рукой и завалилась спать обратно.
После завтрака братья решили пойти починить лодку и потом до обеда кататься по реке. Анхен, по умолчанию, поплелась вслед за ними. Братья провозились с ремонтом лодки пару часов. И, отчалив от берега, спустились по течению к водопаду. Там они пришвартовали лодку у крошечного причала. И устроились на траве так, чтобы видеть красоту падающей с высоты воды и блики радуги над серебряными брызгами. Шум водопада напомнил им спор, который они вели последнее время.
- Давайте-ка сами поговорим с отцом о том, что мы уже выбрали, кто из нас чему будет учиться после училища. Зачем ещё тянуть жребий? Ведь это и так ясно, что Генрих пойдёт на юридический, а ты Альберт в бухгалтеры, ну а мне, нравится коммерция. И о нашем выборе вообще-то знает вся семья, – резюмировал долгий разговор между братьями Франц.
- Традиции семейные надо поддерживать, брат, это своего рода дисциплина и больше ничего. Так к этому и относись, – ещё раз повторил Францу Альберт. Генрих, больше слушавший их спор, чем участвовавший в нём вдруг сказал:
- Мы можем, не нарушая традиций, сделать так, чтобы каждый вытянул жребий с той профессией, которая ему по душе!
И они составили план подмены жребия, о котором никто в семье так никогда и не догадался. Анхен, в это время, сидела слишком близко к водопаду, и шум воды помешал ей услышать решающую часть спора между братьями.

Ирма ехала всю дорогу с закрытыми глазами, обнимая Макса. Ей казалось, что она вот-вот растворится совсем в его медовом аромате.
Ирма с детства была привередлива к окружающим её запахам. И всегда уходила из комнаты или из компании людей, если там пахло чем-то неприятным. Она привыкла, что взрослые женщины её круга, словно цветы, благоухали разнообразными оттенками духов. А к чужим взрослым мужчинам она никогда не подходила настолько близко, чтобы понять их запах. Братья и сестры были не в счёт, они привыкли к запахам друг друга с детства и не обращали на них совершенно никакого внимания. Но если бы им пришлось играть в прятки, в темноте, то они бы без труда нашли друг друга именно по запаху. Ведь прожитая жизнь каждого человека, как всем хорошо известно, – это не только память чувств, образов, слов и действий, это ещё и память запахов, всегда сопровождающая их.
Ирма влюбилась впервые, и поэтому чувство влюблённости навсегда запечаталось в её памяти ароматом мёда.
На повороте Ирма открыла глаза и ахнула от удивления, увидев очаровательный пейзаж. Пасека была построена в долине, вокруг которой грациозно зеленели холмы, переливаясь таким количеством цветов, что под ними едва виднелась зелёная трава.
Дом пасечника Михеля невозможно было разглядеть за деревьями. Повсюду росли маленькие и большие липы, и находиться посреди них было очень приятно. А за домом жил старый вишнёвый сад, весь усыпанный бордовыми ягодами. Изогнутые стволы держали, словно в ладонях, медленно стекающую прозрачную, как слезу, вишнёвую смолу. И казалось, что над деревьями незримо парит, словно шёлковая вуаль, облако вишнёвого аромата.
Мама Макса вышла навстречу сыну, приветливо махнув ему рукой с порога. Он махнул ей в ответ. Макс познакомил Ирму со своей мамой, и та пригласила их к столу. Завтрак был накрыт в гостиной. Вся комната была украшена резьбой по дереву: стол, стулья, потолок, даже по стенам сползала витиеватая мелкая резьба, а на камине стояли деревянные игрушки, которыми в детстве играл Макс. Как оказалось, резьбой увлекался отец Макса, пасечник Михель.
После завтрака, Макс предложил Ирме вместе с ним пойти собирать мёд. Он принёс ей защитный костюм. И, когда Ирма оделась, они отправились в пчелиное царство.
После обеда Макс и Ирма взобрались на холм. Он набрал ей целую охапку цветов. Ирма сидела на покрывале, а Макс молча лежал рядом, и, прищурив глаза от солнца, наблюдал, как она неторопливо плетёт венок. Когда венок был готов, Ирма одела его себе на голову и хотела встать, но не смогла, она отсидела ногу, и стала смеяться:
- Что с тобой? – удивлённо спросил Макс.
- Ай, отсидела ногу, и теперь по ней бегут мурашки, и мне смешно! – объяснила она ему свой внезапный смех.
Он сел и стал массировать её ногу своими тёплыми, сильными руками. Она замерла на одно мгновение, но потом вскочила и побежала от него по склону. Макс побежал за нею следом и, догнав, обнял, она закрыла глаза, и он поцеловал её.
Вечером Макс отвёз Ирму на ферму. Он зашёл вместе с нею в гостиную, чтобы поздороваться с домочадцами. Ирма представила Макса сестре и друзьям. Братья встали из-за стола, чтобы пожать ему руку. Альберт предложил Максу остаться на ужин, но тот сослался на то, что его мать осталась дома одна в поздний час, и обещал принять их предложение в следующий раз.
Ирма послала уходящему Максу воздушный поцелуй в окно и присела за стол ужинать. Разговор, который прервался
из-за прихода Ирмы, продолжился дальше.
- Так куда же ты будешь поступать, Констанц, после Гимназии? – спросил Франц, передавая Ирме чашку с горячим чаем.
- Знаете, я в детстве бывала в ткацком цеху на фабрике у отца и решила для себя, что после окончания Гимназии обязательно попрошу родителей разрешить мне поработать один год на ткацкой фабрике. И не по одной специальности, а распределить время так, чтобы я поработала всюду, по всем специальностям!
Говоря «всем», Констанц взмахнула руками, и платок с бахромой взлетел вслед за ними, как крылья.
Франц загляделся на Констанц на одно мгновенье и сказал:
- Ты похожа на птичку! Эдакий смешной фогель-воробей, клюющий всё подряд. Не трать время, детка, на всё сразу, лучше стать узким специалистом, но хорошо оплачиваемым и трудно заменимым.
- Ты рассуждаешь в стиле нашей тёти Эммы, Франц!
Это она любит повторять одну и ту же фразу, когда разговаривает с детьми. Эту фразу никогда нельзя вспомнить дословно, потому что тётя любит менять привычные слова на синонимы, но всякий раз получается, что-то вроде: «Каждый должен пить воду из колодца, который вырыл сам», – ответила ему Ирма вместо Констанц.
За разговорами Альберт пересел на диван, взял гитару, настроил её и стал играть приятную испанскую мелодию. Ирма и Констанц присели рядом с ним, а Анхен села в углу, в кресло, чуть наискосок от всех. К ней подошёл Генрих и включил торшер рядом с окном: – А то сидишь здесь, как паучиха в засаде! – сказал он и сел рядом на пол.
- Как ты думаешь, Генри, Констанции нравится наш Франц? – вдруг спросила она.
- Я не думаю об этом, Анхен. Открой мне секрет, сестрица,
у девушек есть какие-нибудь другие интересы, кроме как выяснять, кто кому нравится?
Альберт без перерыва стал играть следующую мелодию, это был вальс. И тут Франц всех удивил: он подошёл к Констанции и пригласил её на танец. Та умилительно потупила взгляд, присела в реверансе, и, оставив платок на диване, положила руку на его плечо. Друзья захлопали им. Вальс пришлось повторить дважды. На этом настоял Франц. Он не отпускал Констанцию, пока не прозвучал последний аккорд.
Все любовались танцующей парой, кроме Генриха. Генрих наблюдал за Ирмой. А Ирма смотрела на свою сестру сначала с радостью, потом с недоумением, потом её глаза словно бы стали смотреть внутрь своей души, и было ясно, что танцующие просто мелькают у неё перед глазами. Генрих видел, как меняется её взгляд, и поэтому нисколько не удивился, когда Ирма встала за секунду до окончания музыки и, кивнув всем, ушла к себе в комнату. За ней следом убежала, смущённая Констанц.  Братья рассмеялись им вслед.
- Что скажешь, брат Генрих, хороша Констанц? – спросила вдруг Анхен.
Он взглянул на сестру и увидел иронию в её глазах.
- Когда-нибудь я задам тебе тот же вопрос, детка, – улыбнулся ей Генрих и пошёл спать.
До середины ночи Франц и Альберт всё сидели в гостиной и играли на гитарах. Альберт показывал Францу аккорды вальса, Франц проигрывал их снова и снова, но никак не мог запомнить несколько довольно сложных переходов.
В три часа ночи вдруг погасло электричество, и им пришлось бросить своё занятие и на ощупь добираться в свои комнаты.

Две недели подряд, по утрам за Ирмой приезжал Макс и увозил её до вечера на Пасеку. Однажды братья решили проследить за Ирмой. Анхен наотрез отказалась идти с ними, что их очень позабавило. Когда братья ушли, Констанция предложила Анхен вместе приготовить обед.
Братья лежали в засаде на одном из холмов, в высокой траве, и наблюдали в бинокль за домом пасечника Михеля. Наконец, они увидели Ирму и Макса с корзинами, полными вишни. Влюблённые вышли из-за дома, они смеялись. Ирма поставила свои корзиночки на крыльцо, а Макс отнёс свои тяжёлые корзины с ягодами в дом, и довольно скоро вернулся за корзинками Ирмы. Потом они снова ушли в вишнёвый сад.
Братья поменяли место наблюдения так, чтобы видеть, как влюблённые собирают урожай. Те стояли на стремянке, и, наклоняя ветви, медленно собирали ягоды, иногда угощая друг друга, а иногда целуясь.
- Теперь мы видели всё! – объявил Франц, после первого же поцелуя влюблённых, – Пошли отсюда парни. За эту девушку поздно бороться.
Братья дружно добрались до дороги и вернулись домой, как раз к обеду. Констанц испекла «Шарлотку», запах которой братья уловили, благодаря ветру, ещё до того, как увидели дом. Франц улыбнулся про себя, он понял, что этот пирог испечён в честь вчерашнего вальса.
Вечером Макс проводил Ирму домой и поставил на стол миленькую корзиночку с бордовыми ягодами вишни.
- Угощайтесь, прошу Вас, – объявил Макс, – в этом году вишня, на редкость, сладкая и её, на удивление, много. Если пожелаете купить, я могу сильно упасть в цене.
- Спасибо Макс, – отозвался Альберт, – мы непременно купим твою вишню, она действительно хороша! Как видишь, у нас в саду растут только яблони. И сорта, в основном, осенние. Зато яблоки хорошо хранятся зимой в сенях, в ящиках со стружкой.
- А как вы распорядитесь своим богатым урожаем? – спросил его Франц.
- Я ещё весной договорился с Ликёро-Водочным заводом, что половину урожая продам им, – ответил Макс.
- Сколько тебе лет, Макс? – уточнил Генрих.
- Двадцать пять.
- И давно ты управляешь своим хозяйством?
- Три года. Мой отец поздно женился, и вот уже три года, как его нет с нами. Мать может только кухарничать, так что и сад, и пасека на мне.
- Ты молодец, Макс, – сказал ему Альберт и пожал ему руку.
Братья вышли на крыльцо проводить Макса и потом пойти искупаться перед сном на реку. Ирма и Констанц пошли было следом за ними, но потом передумали и вернулись обратно. Придя в дом, они обнаружили, что Анхен ушла спать, но перед этим, видимо, съела всю вишню, потому что корзинка Макса была абсолютно пуста.

Август, тёплый нежный август баловал их солнечной погодой двадцать дней подряд. Август кормил их досыта свежими плодами из огорода и сада. Август щедро поил их сладкой и чистой водой из лесного ключа. Август утишал их молодую кровь речной прохладой, когда они приходили купаться. Август обнимал их бархатными вечерами и будил утром ароматами цветов из долины. Но потом, превратился в скользкого дождевого червяка и заставил их проводить, практически всё время, в доме. Дождь лил и лил, и, казалось, что Ветхозаветный Потоп решил повториться на бис для всех жителей фермы.
Девушки занялись рукоделием, а братья – мелким ремонтом по дому. Ирма больше не уходила на пасеку. Видимо, она общалась с Максом по телефону. И всем казалось, что влюблённым вполне хватает такой формы общения.
Перед отъездом в город, сёстры подарили братьям по две пары шерстяных носок. Кто из них кому, какие подарит, они решили не говорить, а просто положили носки на стулья перед прощальным ужином. И каково же было их удивление, когда, каждая из них на своём стуле обнаружила маленький презент. Братья довольно улыбались, переглядываясь между собой, когда сёстры визжали от восторга, разглядывая их подарки. Парни сделали каждой, на память о каникулах, маленькую шкатулочку, с резьбой на крышке. Друзья обнялись и поблагодарили друг друга за приятный сюрприз.
Да, конечно, для любопытных читательниц мы откроем секрет: шкатулка Генриха досталась Ирме, а носки, которые вязала Ирма, достались Генриху.
После прощального ужина Ирма вышла подышать воздухом. Она стояла под крышей на крыльце и смотрела на огромную лужу, которая разлилась посередине той дороги, что вела на Пасеку. Вдруг, она увидела свет фонаря в темноте и крикнула: – Я здесь, Макс, смотри под ноги, там лужа!
Через несколько минут Макс поднялся на крыльцо.
Он расстегнул свой мокрый плащ, и Ирма нырнула в его тёплые объятья. Влюблённые стояли молча. Ирма закрыла глаза, а Макс смотрел на бесконечно лившийся дождь.

Вначале сентября все члены большого «междусобойчика» вернулись в город. Началась учёба, болезни, проблемы в бизнесе родителей. Словом, всё было как всегда.
Братья приехали, к Рождеству Христову, на три дня.
И увиделись с сёстрами на балу. Девушки выросли ещё немного и похорошели так, что глаз оторвать от них было просто невозможно.
В своей парадной военной форме братья выглядели очень солидно. Но это не помешало им подкрасться к барышням незаметно и, не давая тем опомниться, пригласить их на тур вальса. Альберт с Анхен, Франц с Констанц, а Генрих с Ирмой закружились по паркету, как пары весенних птиц, взмывающих в ясные небеса.
- Как поживаешь, дорогая Ирма,  – спросил Генрих.
- Хорошо, дорогой Генрих, очень хорошо, а ты как? – взмахнув, несколько раз веером, спросила Ирма, – Как здесь душно, – объяснила она свой жест.
- Сегодня состоится жеребьёвка у нас дома, но мы с братьями итак знаем, куда пойдём учиться дальше.
- Ах, как интересно! – ответила Ирма рассеянно, а сама краем глаза посмотрела на толпу гостей.
- Ты кого-то ищешь, Ирма?
Вальс закончился, Ирма улыбнулась Генриху и не ответила на его вопрос. Он проводил её к Констанц и потом принёс девушкам мороженое.
Франц встретил старых друзей по Гимназии и о чём-то увлечённо беседовал с ними.
Альберт был в ударе: он перетанцевал со всеми знакомыми и не знакомыми девушками на балу. Потом забрался в оркестр и бодро спел весёлую солдатскую песенку.
Наконец, упился Глинтвейном так, что братья были вынуждены отвезти его домой.
- Расскажи-ка мне, дорогой братец, в честь чего это ты сегодня вёл себя, как «Дурень Ганс»? – пихая Альберта в бок, рявкнул ему в ухо Франц.
- Ирма выходит замуж этой весной…- промямлил Альберт, уронив голову на плечо Генриха.
- Фу, скотина, да ты врёшь! – воскликнул, отталкивая от себя Альберта, Генрих.
- Так хочется дать в эту пьяную морду, чем покрепче! – поддержал Генриха Франц, – Он испортил нам вечер!
- Мне шепнула об этом Анхен…- из последних сил вякнул Альберт и шмякнулся с сидения на пол, потому что машина резко затормозила, остановившись у дома.
Франц и Генрих переглянулись: – Эй, ты, полковая швайнэ, повтори, что ты сказал?
Но Альберт уже храпел. Они оставили его спать в машине, накрыв пледом.
Братья встретили Анхен после бала в гостиной.
- Ты стала просто красавицей, дорогая сестричка, скажи-ка нам, это правда, что Ирма выходит замуж? – медленно подходя к ней, спросили Генрих и Франц.
- Альберт всё-таки проговорился. Так я и знала. Ну да что там скрывать, да – это правда, я ручаюсь за то, что сказала Альберту, – ответила Анхен, отодвигаясь от них, на всякий случай, подальше.
- А ты откуда это знаешь? – братья произносили слова медленно, нажимая на каждое слово, и подошли к ней в плотную.
Анхен присела на диван и смотрела на братьев снизу вверх.
- Я слышала собственными ушами разговор тёти Эммы с нашей матерью. Они не заметили меня, как всегда, я сидела за шторой на подоконнике, в библиотеке, и мирно читала, когда они вдруг тихо зашли пошептаться о своём, – отвечала им Анхен испуганно.
Братья переглянулись. В эту минуту вошла мать и пригласила их в гостиную, на жеребьёвку.
На столике у праздничной ёлки, лежал кожаный прадедушкин кисет, из которого по традиции вынимался жребий. Генрих и Франц подошли к столику и, достав жребий, прочитали вслух:
- Юриспруденция, – прочёл Генрих и посмотрел на брата.
- Коммерция, – прочёл Франц.
- Ну что ж, Альберту досталась бухгалтерия, – объявил отец и хотел подойти и забрать из кисета жребий Альберта, но Генрих опередил его, он быстро собрал все бумажки и швырнул их в камин. Отец развёл руками. Все похлопали в ладоши, и пошли за праздничный стол.

_____________________________________
Автор дамского романа Ксения Рормозер
26.03.2018 г.- 04.05.2018 г.
Село Броннца.

—————————————————–

Продолжение романа можно бесплатно почитать здесь
https://www.rsl.ru/
«Сборник для чтения долгими зимними вечерами»
ISBN 978-5-4490-8362-3
_______________________________
Или платно 50 рублей на мой счёт яндекс-кошелек 410015163407273
и мне присылайте сообщение об оплате rohrmoser@yahoo.com, а я Вам тут же вышлю Сборник в электронном виде, формат pdf.

Фев 6

ОПЯТЬ ВЛЮБЛЕНА!

Автор: otishie

Да ладно, неужели опять влюблена?

Опять. Сколько же это будет продолжаться?

В моём возрасте пора бы уже перестать замечать блеск, в глазах у мужчин, когда они смотрят в мою сторону. Пора бы уже заняться делом. Написать диссертацию, к примеру. Потом долго искать деньги на защиту и издание книги, без которой человечество просто не сможет двигаться дальше в своём развитии.

А тут — банальная любовь! И ты прекрасно знаешь, что она неизбежно выйдет за все привычные рамки! Просто запрети себе его любить, и всё! Каждое утро говори себе, что ты его не любишь, и этот день проживёшь исключительно для себя и своих ближних. Но не для него! Нет, он не ближний. Потому, что он в тебе не нуждается. Значит он чужой. И жить для него не нужно. Ни сегодня, ни завтра — никогда.

Любовь мне всегда напоминает размазывание краски по стеклу: пошёл дождь и всё, что было нарисовано красиво, постепенно превращается в тихо расползающийся абсурд.

Именно так начинается теперь каждое моё утро. Я рисую себе самодостаточную картину о том, как я его не люблю. Потом я выхожу в Мир, и вся картина медленно размывается дождём судьбы, потому что всё вокруг напоминает мне о нём. И по другому не получается никак! Вот здесь он паркует свою машину, там покупает булочки к чаю, а вот тут мы каждый день натыкаемся друг на друга, как бы случайно, и, делая удивлённый вид, говорим, перебивая друг друга: «О, привет, отличное утро сегодня!». И всё. Дождь окончательно размывает всю мою картину под названием «Я не думаю о тебе, потому что я тебя не люблю».

Да, так было целых полгода. Почему было, да потому, что сегодня я решила нарушить привычный сценарий раз и навсегда!

Во-первых, я вышла из дома на час позже, во-вторых повернула в совершенно другую сторону от его парковки, булочек и места «внезапного взаимного приветствия». И что же, спросите вы, сработало? Ничуть не бывало! Его машина перегородила мне дорогу сразу после поворота к набережной и он, улыбаясь, предложил меня подвести… Ну и ну! Дождь продолжал размазывать мою картину на стекле.

Улыбаясь ему в ответ, я села на заднее сидение, достала зеркальце и припудрила носик. Разве я могла поступить иначе? Это было бы, по крайней мере, не вежливо, отказать знакомому человеку, предложившему услуги извозчика.

— Отличное утро сегодня, — произнёс он раньше, чем я успела открыть рот для того, чтобы сказать нашу ритуальную фразу.

— Действительно, отличное, — откликнулась я.

— А почему Вы сегодня опаздываете? — спросил он.

— Просто проспала, и это не типично для меня, — ответила я, не глядя на него.

Он посмотрел на меня в зеркало и улыбнулся.

Ну и что ты улыбаешься, хотелось бы мне знать. Только спрашивать я об этом не буду! — подумала я, а вслух сказала:

— А Вы, почему так необычно встретились мне на пути, — и зачем я это сказала?

— Ха, а ведь я тоже проспал! — сказал он и потёр нос.

Э, брат, а ведь ты врёшь, пронеслось у меня в голове. Ты ждал меня.

И увидев, что я поменяла маршрут, решил меня догнать. Ну и о чём нам может говорить такое не типичное поведение? Стоп, стоп, стоп. Только не надо сразу класть блестящую монетку внимания в копилку любви.

— Вот тут остановите, пожалуйста, мне отсюда удобнее пройти к работе.

— Но ведь я могу Вас довести прямо до самого подъезда?

— Да? Но я не хочу, чтобы Вы довозили меня до подъезда.

— Ну что же, как пожелаете.

— Благодарю Вас!

— И я Вас благодарю!

Я остановилась как вкопанная:

— Простите, что Вы сказали?

Он улыбнулся одними глазами:

— Да, благодарю, что наша утренняя встреча состоялась. С некоторых пор я заметил, что мы с Вами каждое утро приветствуем друг друга. И мне хочется думать, что это случается не случайно?

Теперь была моя очередь улыбнуться, и я улыбнулась, и не стала отвечать на его вопрос.

Весь день его голос звучал у меня в ушах, и приходилось всех, кто ко мне обращался, переспрашивать о том, чего они от меня хотят. Наконец, моя напарница не выдержала и рявкнула, потеряв терпение: «Может быть, у тебя в ушах вата? Ну, сколько раз я буду повторять тебе одно и то же! Дома детям и мужу повторяешь и повторяешь, хоть на работе не надо было, а теперь и тут повторяю и повторяю…». Я посмотрела сквозь неё и она пулей вылетела из зала: «Это уже слишком! Мало не слышит, так и не видит в придачу!».

А вечером меня ожидал сюрприз. С работы я вышла немного позже обычного, заплетающимся шагом дошла до того самого поворота, где утром он меня высадил из машины, и что же? Его машина стояла на том же самом месте, только ехать она собиралась в обратную сторону. Рядом с ней стоял он. И в руке у него была большая садовая ромашка. Он смотрел на меня и улыбался.

— Вот и Вы, — весело сказал он и протянул мне цветок. Я понюхала ромашку, потом взяла её в руки и поблагодарила.

— Я подумал, что сегодня у меня есть время довести Вас и домой, если Вы, конечно, не будете против.

Я мотнула головой и села на переднее сидение рядом с ним, потому что он открыл мне дверцу. Мы смотрели друг на друга и улыбались. Мы молчали. Потом он довёз меня до самого дома, вышел и открыл мне дверцу машины, подал руку, поцеловал мою, при этом наблюдая за моей реакцией.

— Это очень мило с Вашей стороны, но право же Вы меня смущаете! — промурлыкала я и побежала в подъезд. Взлетела по ступенькам и, быстро открыв дверь квартиры, забежала домой. И только тут выдохнула. Потом подошла к окну и увидела, что он машет мне рукой. Махнула ему в ответ и отошла от окна. Да……кажется, кто-то влип в историю……ну и как теперь быть? Ладно. Что говорить? Поживём — увидим.

На следующий день мы не встретились, потому, что я заболела. Такое бывало и раньше за эти полгода. Ночью у меня внезапно поднялась температура, и я была вынуждена остаться дома. Утром я опять проспала час ритуальной встречи. Медленно сползла с тахты, подошла к окну и увидела через тюль его машину под окнами. Он вышел, посмотрел на мои окна и, не увидев меня, уехал. Так продолжалось целую неделю. А потом мы снова встретились. Я не стала менять маршрут, как в последнюю нашу встречу. И сразу же наткнулась на него. Он только что купил пакет с булочками и развернулся, чтобы пойти своей привычной дорогой, но тут на его пути оказалась я и сказала:

— Отличное утро сегодня!

Он кивнул, от неожиданности ничего не ответив. Почти не глядя на меня хотел пройти мимо, но вдруг остановился и спросил:

— Я Вас ни чем не обидел в прошлый раз?

— Да нет, я просто внезапно заболела. И знаете, я каждое утро видела Вашу машину под моими окнами. Это было приятно.

— Я рад, я очень рад видеть Вас снова. Знаете что, я скучал о Вас!

Мы улыбнулись и смущённо отвели взгляд друг от друга.

— Хотите, я Вас опять подвезу на работу? — предложил он. Но я отказалась, сказала, что мне хочется пройтись по утреннему солнышку, ведь я всю неделю никуда не выходила. И мы расстались.

Целый месяц потом мы всё так же встречались на том же самом месте, чтобы пожелать друг другу доброго утра. И у меня внутри всё успокоилось. Мужчина, казалось, не собирался форсировать события. Мне тоже было некуда торопиться. Но час «икс», всё-таки, приближался, потому что я его любила и он, разумеется, это чувствовал.

Однажды вечером, возвращаясь с работы, я зашла в кафе и присела за столик на улице. Вечер был на редкость милым. Тёплый ветерок, ласковое солнышко и свежий букетик на кофейном столике располагали к приятной встрече. И она не замедлила случиться. Я уже просидела за чашечкой шоколада полчаса, когда его машина медленно вывернула из-за поворота. Он не заметил меня. Медленно вышел из машины, посмотрел на часы и вдруг оглянулся на кафе. Я махнула ему рукой в надежде, что он увидит меня, он увидел, развернулся и пошёл к моему столику.

— Ммм, какая неожиданная встреча! Вы прекрасно выглядите, сударыня! И я очень рад Вас видеть! — он поцеловал мою руку и присел, придвинув свой стул поближе к моему.

— Вы никуда, наконец-то, не спешите, я вижу,

— … (я мотнула головой).

— В таком случае позвольте заказать нам ужин, я сегодня так устал, что уже ничего не хочу готовить сам.

Мы кушали молча, иногда поглядывая друг на друга. Он доливал вина мне и себе. Вытирая рот салфеткой, привставал, чтобы поцеловать мою руку, и продолжал трапезу. Я слегка улыбалась и с удовольствием наблюдала за его неторопливыми манерами. Наконец засветили фонари на набережной, и он предложил мне пройтись перед сном. Мы пошли. Я взяла его под руку, он прижал мою руку к себе, прокашлялся и начал говорить:

— А давайте познакомимся по-настоящему! Меня зовут Миша, а Вас как зовут?

— Меня зовут Мира, сокращённо от Мириам.

— Вот как. Забавно. Так звали мою бабушку.

— Да, действительно, забавно, моего деда тоже звали Михаилом.

— Хм, люблю совпадения, они роднят. Кем Вы работаете, Мира?

— Системным администратором, а Вы?

— Вот Вам ещё одно совпадение — я тоже системный администратор. А семья у Вас есть?

— Была. Муж умер три года назад, а дети выросли и уехали учиться. А у Вас, Миша есть семья?

— Не хочу показаться Вам странным, но семьи у меня никогда не было, и нет ни жены, ни детей. И не спрашивайте «почему», потому что я сам не знаю, почему. Я посмотрела на него внимательно, он вздохнул, повернул мою руку ладонью вверх и погладил нежно своей ладонью. Потом поцеловал и сказал:

— Знаете что, Мира, можно я приглашу Вас выйти за меня замуж? Мне, правда, страшновато делать такое предложение впервые, но ведь Вы меня любите! И я уже слишком большой мальчик, чтобы ждать другого случая жениться. Если бы вы знали, как колотилось моё сердце, когда он это говорил! Но ведь именно этих слов я и ждала, мечтала их услышать именно от него! И вот теперь желанные слова сказаны и мне надо ему ответить. Он замолчал, продолжая гладить мою ладонь. Мы стояли и смотрели друг на друга и сумерки становились всё гуще.

— Проводите меня, пожалуйста, домой, Миша. Я ждала этих слов и, скажу честно, они меня застали врасплох. Вот ведь как бывает! Любовалась Вами полгода, полюбила Вас, и как маленькая девочка не знаю, что теперь сказать. Он обнял меня и стал не спеша целовать мои волосы, щёки, губы. И я почувствовала, что обнимаю его и мне приятны его медленные поцелуи. И я нечаянно ответила ему «да».

Мы стали мужем и женой ровно через месяц. Причём он уехал на этот месяц к родне в Канаду и до самой свадьбы мы с ним не виделись. Вернулся с братом и сестрой, мама и папа его были слишком старые, чтобы приехать на свадьбу. Они поздравили нас по скайпу. Мои дети приехали поздравить нас с венчанием через неделю после бракосочетания. Мы прожили с Мишей ровно десять лет и ни разу толком не поругались.

Но потом я снова осталась вдовой. Мы должны были вместе поехать на похороны его матери в Канаду, но в последний момент он сдал мой билет. Я плакала, а он гладил мою ладонь своей тёплой ладонью и приговаривал: «Ты скучай обо мне, пожалуйста. Пожалуйста, меня не забывай, я так тебе благодарен за любовь. Хочу, чтобы ты знала — я был счастлив с тобой. Не надо тебе лететь со мной, Мирочка».

Это потом я вспомнила, когда услышала, что его самолёт разбился над океаном, как он в последнее утро перед полётом вдруг проснулся ночью, разбудил меня и прошептал, что мама его не отпустит ко мне.

Прошло три года после ухода Миши. Но я не влюблена больше ни в кого. Его портрет по-прежнему стоит на моём письменном столе. И я не собираюсь продавать его машину. Не собираюсь уезжать из нашей с ним квартиры. Даже мебель, которую купил и расставил Миша, переставлять не собираюсь. Каждое утро я хожу на работу нашим с ним любимым маршрутом. И я благодарна судьбе, что в нашем районе совершенно ничего не меняется и мне всё напоминает о нём, особенно, когда идёт дождь.

___________________

Автор Ксения РОРМОЗЕР

http://www.stihi.ru/avtor/otishie

Янв 30

Хочу тепла!

Автор: otishie
Это было совершенно неожиданно: сегодня утром я проснулась и поняла, что хочу в Африку!
Потому, что устала жить без солнца, устала жить без океана, устала постоянно менять одежду с летней на осеннюю, а потом на зимнюю. Устала от бесконечной слякоти под ногами и гречневой каши с гороховым супом на завтрак, обед и ужин. Устала платить: за жильё, воду, газ, отопление с трудом заработанные деньги, когда в Африке мне хватит для жизни простого шалаша, между рекой и океаном!
И если мой муж не поймает рыбу на обед, то уж сбить кокосовый орех или охапку бананов с пальмы у него (я очень надеюсь) достанет умения. А я буду вязать носки для старых негров и продавать их на местном рынке, потому что старость, даже в Африке, мёрзнет всегда.

Да, Россия моя Родина и я обязательно буду скучать по родному селу.
И первые годы в Африке при воспоминании о России буду по привычке содрогаться от холода, даже при тридцатиградусной жаре. Но потом, когда пройдут годы, и я отогреюсь под африканским солнцем и привыкну жить в тепле, я буду вспоминать только русское лето и мне, наконец-то, станет тепло от воспоминаний.

И вот тогда и только тогда я начну понимать, как люди выживают в России.
У жителей России есть внутреннее тепло и это тепло даёт им православная вера. Человек приходит всегда замёрзший в храм. Он идёт сосредоточенный на себе, идёт мимо нищих и убогих, идёт мимо церковной общины. Он просто тащит себя в храм и тяжелы его беды и не решаемы его проблемы и вокруг слякоть и над ним серое, сумрачное небо.
Но вот начинается богослужение и ничто уже не может отвлечь человека от Бога (разговоры прихожан, шум у свечного ящика, хлопанье дверей, детское хныканье). Он полностью сосредотачивается на пении и медленной, торжественной, полной кротости и смирения молитве. И постепенно начинает чувствовать тепло Божественного света, радость Божественной любви, милосердие Божие и всепрощение.
Человек забывает себя и всё своё, он медленно, но верно становится способным сам нести тепло и радость тем людям, с которыми живёт каждый день рядом. И от того, что он принимает в себя благодать и живёт ею и делится ею – он постепенно отогревается и согревается настолько, что все заглядывающие в его глаза физически ощущают тепло исходящее от него.

Вы конечно поняли, что начало рассказа было шуточным вступлением!
И, конечно же, для того, чтобы согреться душой, совершенно не обязательно тащиться в Африку отогревать тело. Для того, чтобы согреть душу надо просто пойти в родной храм и начать молиться и благодарить Бога за всё: за трудные деньги, дорогую жизнь, отсутствие солнца и фруктов, и, постоянную слякоть под ногами.

Я просто скучаю по богослужению, скучаю по молитвенному теплу церковной общины. Скучаю по Тебе, Господи мой!
_________________________________________

Автор прозаической миниатюры: Ксения РОРМОЗЕР.

27.01.2018г. от Р.Х. село Бронница.

Ноя 20

«Иногда мне кажется, что каждая женщина похожа на сказку. И в каждой сказке есть свой очарованный принц».

«Иногда  девушки,  кокетничая,  входят в такой азарт, что сами не замечают, как переходят к искренней симпатии».

«Иногда Солнца не бывает по нескольку дней, но зато Луна бывает каждую ночь».

«Иногда за один день навстречу попадаются одни блондины, а на обратном пути одни брюнеты».

«Иногда происходит самое не сказочное чудо прямо у тебя на глазах, и ты это осознаёшь в полном недоумении».

«Иногда кажется, что жизнь водит тебя по одним и тем же тропинкам,  даже если ты попадаешь в разные леса».

«Иногда хочется очень громко спеть и очень дико сплясать, потом переплыть речку, взбежать на гору и запустить оттуда мокрыми тапками».

«Иногда дети вырастают и становятся взрослыми, и ты чувствуешь их силу  и своё бессилие как благословение. Но когда дети, вырастая, остаются детьми – ты чувствуешь своё бессилие как проклятие».

«Иногда в жизни появляется человек, которого надо постоянно прощать: каждый раз, начиная с ним общаться, чувствуешь, что тебе опять накинули верёвку на шею и вот-вот выбьют табуретку из-под ног».

«Иногда и Зима приходит без морозов, и Лето – без тепла. Зато Осень всегда без комаров!»

«Иногда после долгого отчаянного одиночества Бог посылает в твою жизнь на редкость чуткого и внимательного к тебе человека, а ты бежишь от него в ужасе осознания того, над какой бездной отчаяния и презрения тебе пришлось проходить до встречи с ним».

«Иногда женщины не говорят всей правды потому, что не могут выбрать достаточную причину из тысячи имеющихся, по которой ей больше всего хотелось бы сделать то, что она намеревается сделать или уже делает».

«Иногда  внимания и заботы начинают дарить столько, что с подозрением проверяешь свой стул: не электрический ли он?»

«Иногда редкой красоты женщина бывает и духовно красивой. В этом есть своя притча для тех, кому посчастливилось с нею общаться».

«Иногда приходится признать, что для того, чтобы накормить ребёнка одинаково подойдёт:  и каравай, и хала, и лаваш, и штрудель».

Автор «иногдашек» Ксения РОРМОЗЕР

Ноя 5

Царская гора. Христианская сказка

Старики рассказывали, что есть в этих местах гора и называют её Царской, потому что на её вершине по сей день стоят Царские врата. Дорогу к этой горе некогда знал старец, живший в долине золотого ручья.
И приходили к нему только отчаявшиеся люди.
Старец выслушивал их и давал совет: «Если очень хочешь взойти на Царскую гору, то пойди и попроси прощения у всех, кого ты обидел, и скажи тем, кто обидел тебя, что ты их прощаешь, даже если это пока не так, а потом приходи обратно ко мне».

Человек уходил. Бывало, что он не возвращался очень долго, а то и вовсе назад не приходил. Это первое испытание мог пройти далеко не каждый. Ведь так трудно просить прощения у обиженных тобой и сказать тем, кто обидел тебя, что простил обиду.

Но были и такие, которые возвращались.
Этим старец велел омыться в водах золотого ручья и переменить одежды, а старые сжечь. И после этого благословлял восхождение человека на гору.
Условий восхождения было четыре:
1 – человек должен был вслух и подробно, ничего от самого себя не скрывая, рассказать всю свою жизнь;
2 – когда он достигал вершины горы, он должен был провести перед Царскими вратами сутки в молчании;
3 – пройдя через врата уже никогда не возвращаться обратной дорогой ни к старцу, ни в родные места;
4 – и чтобы с ним не происходило в его новой жизни, за всё худое и хорошее, он должен был только благодарить Бога или молчать до конца своих дней. Под страхом смерти было запрещено жаловаться на свою новую жизнь.

Гора эта стоит и по сей день. Куда ей деться!? Всё так же в долине течёт Золотой ручей. Вот только нет старца, который бы указал дорогу к этой горе. А гор окружающих долину очень много.
Но человек, решившийся пройти Царскими вратами, сам легко отыщет к ним путь.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

- И никто домой не возвращался, после того как на гору влезал, а, дед? Ой ли!
- Никто. Потому как понимали, что старая и новая судьба вместе не живут.
- А хочешь, поспорим, что я смогу вернуться.
- Да ладно. Ты жизнью доволен, чего тебе на гору лезть? Ведь внятно же сказано, что приходили к старцу только отчаявшиеся. Ты хоть знаешь что это такое, а?
- Не-а…
- Вот и я о том же. Давай-ка лучше клюкву собирай, а не лясы точи.
- Ну а всё-таки, где та гора, дед? Вдруг врата те из золота чистого?
- У, шельма, что удумал: не вспотев – заработать! Вам бы всё сокровища искать, а вот оно сокровище – здоровье молодецкое. Работай честно, как твой отец и дед и прадед работали. И всё, что для жизни надо, у тебя и будет. А от лишнего – голова закружится! А когда кружишься, всё вокруг с мест сбиваешь, и тебя самого земля не держит. Гляди, расшибёшься об такие думки.
- Или ты молодым не был, или и тебе не хотелось сокровище найти? Чтоб всё сразу было и чтоб силы при тебе остались.
- Да ведь так не бывает на этом свете. Искушение это, а боле ничего. Поманит и самого тебя об тебя же и хлопнет, как об отражение в зеркале.
-Ну а, может, там зверь лесной лютый живёт, что вот такими отчаявшимися на горе питается? Поэтому их никто больше не встречает? Как думаешь, дед?
Дед молчал.
- Дед, а Золотой ручей – это не тот ли, что у Забавиных болот начинается? Не молчи, дед. Не у тебя, так у других спрошу.
- Так ведь не скажет никто, милок. Никто не скажет, пока ты не отчаешься.
- Ну ладно, хранитель ты эдакий. А можешь рассказать, остались ли в селе семьи, из которых люди ушли на ту гору?
- Вот это можно. Сейчас дойдём до шалаша, присядем у костра вечерять, я так и быть расскажу, что все знают, как не скрывай.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Видел домишко возле озерца? Там, где забор новый. Ну вот, раньше в том доме жила семья. Отчим, мать да две дочери. И уж дюже отчим падчериц невзлюбил, материл всяко, работать сверх меры заставлял, что одна из них заболела и померла – изробилась раньше времени. А вторая от отчаяния пошла к камню, что остался от дома старца, что у ручья золотого жил да в путь на Царскую гору отправлял. Проспала там неделю. Тихая такая вернулась в ноги отчиму и матери поклонилась, прощения попросила, на могилке у сестры поплакала и вернулась назад. Да боле её никто и не видел.
Или вот дом каменный у мельницы стоит, видел? Так там при моём отце семья жила. Муж работящий, не пьющий, не гулящий, а жена и тёща его пилят и пилят, и всё им мало, и всё не довольны. Как сказал, что сделал, куда пошёл – всё не так, и всё грубо с ним, не ласково. Что дома, что на людях. Он терпел, пока младшей дочери семь годков не исполнилось, собрался и молча ушёл к камню у золотого ручья. Его бабы месяц голосили по всему селу, что мол, сгинул мужик, может, утонул, может, зверь порвал в лесу… А он возьми да явись к Рождеству. Вошёл в избу, когда все за праздничным столом сидели. Поклонился им в ноги и прощения просить стал. А они в ответ разорались. Он подождал, пока замолчат, и вышел за дверь. По селу рассказывали, что ещё к кузнецу заходил долг вернул, и к пасечнику прощения просить зашёл, а ещё у кого был – не знают или не говорят.
Ну и последнее расскажу. Дом такой с одним окном наперёд видел у начала дороги? Строил его солдатик один. Вернулся со службы с молодой женой. А в доме у него мать старая жила. Замуж поздненько вышла, муж долго не пожил, помер через три годка, сама сына поднимала, как могла. И что же. Стали вместе жить. А сноха то городская, ничего в деревенском быте не смыслит. Свекровь ну её учить, а та в слёзы, и всё мужу жалуется, мол, не ко двору пришлась. Сын мать предупредил, потом пригрозил, а потом до греха дошёл – ударил, да и из дому выгнал. Перебивалась она тем, что Бог пошлёт. Спала у людей на сеновалах. А только зазимок – ушла к камню. Вернулась оттуда к Пасхе к сыну в дом. Встала на колени, расплакалась, прощения просит. Сын её выгнал и дверью хлопнул вслед. Потом она так в каждый дом заходила, бухнется на коленки, и пока не выведут, всё плачет, всё прощения просит.  А только солнышко на закат – она по ручью в лес и к камню.
Один мальчонка рассказывал, что проводил её до камушка, а дальше домой сбёг, испугался в засаде сидеть в сумерках.

- Ну что, мало тебе рассказов? Давай чай допивай и спать ложись. А я костёр маленько покараулю. Бессонница.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Минуло с того разговора в лесу не много ни мало двадцать лет.
Дед ушёл в путь всея земли. А внука бросало по жизни как лодочку в шторм. Но он ничего, не сдавался. И была у него только одна радость – его семья. Жена померла последними родами, и остался он с четырьмя младенцами на руках. И работать надо и дома быть -хоть разорвись. Думал, не сможет, но ничего сдюжил помалу.
Пока дети были маленькие – всё было хорошо. Тятька был им и защитой и кормильцем, а вошли в отроческий возраст, как с цепи сорвались: хамят, грубят, и во всём-то он дурак, и всю-то жизнь прожил не так. Сначала учил вежливо, потом на крик срываться начал, а там и ударил раз, другой. Но толку – ноль.
Лопнуло его терпение, и собрался он к старому камню на золотом ручью.
Шёл и плакал. Несколько раз в болото провалился, но вылез. К ночи добрался до камня и уснул.
И снится ему сон. День солнечный, яркий, пахнет весной, блестит золотой ручей, а на камушке сидит старец весь белый как лунь. Смотрит на него и вздыхает:
- Вот ты и нашёл свою дорогу, Ванята. Побудь здесь, пока злоба не выйдет. Пей воду только из ручья и ешь, что вокруг найдёшь. Живи сколько надо у меня в гостях. А после скрепи своё сердце и пойди к детям, попроси у каждого прощения и у тех, кого в селе обидел; долги отдай. А когда вернёшься – увидишь дорогу на Царскую гору.

Сколько он прожил у золотого ручья – не считал. Но однажды утром вдруг почувствовал, что спокоен, и может пойти домой. Дети его не ожидали увидеть и потому ничего сказать не смогли от неожиданности, когда он с порога им крикнул: «Простите меня за всё», – и выбежал вон. Бежал он по селу пулей, чувствовал, если промедлит, то расплачется, как последняя баба. Забегал в избы и кричал: «Простите меня за всё», – и тут же убегал как оглашенный. На одном дыхании домчался к камню и там уже разрыдался, как в детстве. А когда полегчало, открыл глаза и увидел, как предзакатный луч солнца осветил на минуту на одной из восточных гор Царские врата. Они горели красным огнём.
От неожиданности и радости он замер на месте. А когда пришёл в себя прикинул, как сподручнее до них добраться. И утром выдвинулся в путь.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

У подножия горы он вспомнил, что рассказывал ему о правилах подъёма на гору дед. И развел костёр у ручья, который как раз исчезал в лощине Царской горы. Сжёг свою старую одежду и омылся в воде, потом надел новую одежду и встал на тропинку, ведущую в гору. Подъём был крутой и неудобный, но другого он не нашёл. Да мало того, по пути надо было вслух самому себе рассказывать всю свою жизнь без утайки. Очень смешное занятие. Потомучто и сам себя, оказывается, стесняешься, и врёшь самому себе же ни чуть не меньше, чем остальным. К ночи Иван приглядел удобную пещерку в горе и с удовольствием влез в неё на ночь.
Утром пошёл дождь, и ему пришлось остаться на целые сутки в пещере и пить только воду, заедая её сушёной черникой. Спать он не мог. Молчал и думал о том, что поторопился, что дети всё-таки ещё не выросли, и надо бы вернуться и дорастить их до ума.
Но потом всплывали воспоминания, и он снова обнаруживал себя в тесной пещерке Царской горы.
К вечеру дождь перестал, и Иван продолжил восхождение. Теперь он рассказывал себе свою жизнь с женой. Сначала улыбаясь, а потом скрепя зубами и в конце рассказа стал швырять вниз камни, о которые спотыкался. Запыхался и сел прямо на тропинке. Прислонился к стене и заснул.
Утром обнаружил, что вода у него кончилась. И он решил, что к вечеру должен добраться до Царских ворот. Он стал громко и беспощадно рассказывать остаток своих прожитых лет с детьми и сам не заметил, как вышел на огромную площадку, посредине которой блестели в лучах закатного солнца Царские врата.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Да, они были золотые. Да, они были невероятно красивые. Это были два Ангела, простёршие на встречу друг другу крылья и склонившие головы в кротком благоговении. Изумлённый, Иван замер от смятения чувств. Столько радости и кротости внушал ангельский вид. Ничего подобного он от рождения просто не видел. И кощунственная мысль отбить себе золотишка и бежать сломя голову назад, не успевши оформиться в действие, пропала как дым костра под дождём.
Он замер, и вспомнил, что здесь разрешено находиться только одни сутки, а потом надо пройти через ворота и…что, что там дальше?…
Ах да, принять свою новую жизнь с благодарностью или замолчать навсегда.
И он простоял всю ночь на коленях перед вратами. Звёзды сияли над ним, и огромная Луна освещала золотой ручей в долине. Было так тихо, словно вся природа внимала стуку его сердца.
Он молился. Да, да, он поймал себя на том, что он молился! Той самой молитвой, которой его долго и терпеливо учил дед в детстве. Он тогда специально путал слова, убегал, перебивал молитву вопросами, но дед великодушно улыбался его проказам и снова начинал с ним твердить молитву. И вот теперь она сама собой лилась из его сердца! И это были единственные слова, которые ему действительно нравилось произносить. Оказывается, он никогда не задумывался, что есть слова, которые нравиться произносить. Душа его пела в тишине ночи, пела слова молитвы и преображалась в нечто неведомое ему самому. Он стал благодарить Бога за всю свою жизнь. И радовался, радовался, радовался.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Сутки пронеслись незаметно. Но они оставили неизгладимую печать в его разуме. И он знал, что остаток своих дней он так и простоит в молитве на Царской горе. Перекрестившись, он шагнул и прошёл под крыльями Ангелов, а когда поднял глаза, то вдалеке увидел белый монастырь, кресты которого ярким жёлтым светом горели в лучах заходящего солнца. Он всё понял и подошёл к краю площадки. И каково же было его удивление, когда перед ним открылась удобная лестница вниз. Он засмеялся, как ребёнок, и стал спускаться. Сначала медленно, а когда ноги привыкли к ступенькам, побежал и скоро споткнулся и полетел на площадку. Хотел было ругнуться, но вовремя вспомнил, что за всё можно только благодарить. И он перевернулся лицом к небу и громко сказал: «Благодарю».
Когда он шёл через лес и сел у ручья передохнуть, заснул от усталости и не заметил, как маленькая гадючка его укусила за ногу. Он вскочил от острой боли и снова хотел рассердиться, но, закрыв себе рот ладонью, остановился, как вкопанный, и потом взглянув на небо сказал: «Благодарю».
Медленно и верно тропинка привела его к деревеньке. Поскольку он давно не ел обычной пищи, а денег у него с собой не было, то он попросился косить сено за плату. Жарило в тот день от души. А он работал и работал до седьмого поту. Хозяйка принесла ему в поле краюшку хлеба и кринку молока. Он поблагодарил её за приношение и с благоговением потрапезничал. Но вечером его ждало испытание: хозяин отказался ему платить деньги за работу, а дал только каравай хлеба и кусок сыра с собой. Иван, было, открыл рот, чтобы спорить, но остановился, молча взял еду и, выйдя во двор, сказал: «Благодарю».
Долго ли коротко ли, но добрался он до белостенного монастыря, кресты которого видел, выходя из Царских врат. Долго стучал в двери, чтобы ему открыли. Но сторож ответил, что отец настоятель уехал в город, и без него впускать в монастырь никого не благословлял.
И стал наш Иван жить под стеной монастырской. Неделю ждал. Наконец прибыл настоятель. Он к нему под благословение подошёл и стал проситься в послушники.
- У нас, брат, сразу в послушники никто не поступает, – ответствовал ему отец настоятель, – Если наш устав тебя устраивает, то год ходи в трудниках, а там усмотрится.
И он остался. Никакой работой его было не удивить. И делал он всякую работу с благодарением. С братией не ссорился, всё больше молчал, о себе вообще ничего рассказывать не стал. До настоятеля о нём доносились добрые слухи. И когда миновал год, Ивана приняли в послушники. Он в тот день не отводил глаз от неба и благодарил, и благодарил бесконечно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Миновало десять долгих лет. А Иван всё ещё в послушниках был.
Ропотливый шепоток где-то рядом с собой старался заглушать благодарением. И вот однажды приехала в монастырь экскурсия. И одна из девиц узнала его. Это была подружка младшей дочери. Она долго присматривалась к нему и всё-таки подошла с вопросом:
- Простите, а вы – не Иван ли с Забавиных болот?
- Да это я, – ответил он не сразу.
- А вы знаете, что ваша дочь очень больна, у неё рак и братья отказались за нею ухаживать, даже уехали из села кто куда, не помогать ей дожить до смерти. «Почему мы должны тратить свои силы на неё, ведь наш отец не стал тратить свои силы на нас», – сказали они и хлопнули дверью отчего дома.
Девушка посмотрела ему в глаза и увидела в них слёзы. Она поспешно отошла от него и вскоре экскурсия уехала из монастыря.
Иван попытался сказать «благодарю», но мира в душе не было. И каждый день он мысленно был рядом со своим младшим ребёнком. Он страдал и молился, и снова благодарил, но мира в душе не было.
Он был всего на всего послушник, а не монах, и, разумеется, мог убраться восвояси когда ему вздумалось бы. НО ВЕДЬ ОН ЖЕ ОТРЁКСЯ ОТ СВОЕЙ ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ! От жизни, из которой с такой яростью его выдавили собственные дети.
А время шло. И там, в селе, его маленькая девочка была совершенно одна и страдала от боли.
И он решил: будь что будет – но нельзя оставлять в беде собственного ребёнка! Пусть он нарушит правило и вернётся, и неужели же он потеряет ту благодать благодарения, что так терпеливо по крошечке собирал все годы?
Ночью, пока все спали, он побросал в котомку свои скудные вещички и побежал обратно по дороге к Царской горе. Оказалось, что за десять лет тропинка заросла, и он заблудился в лесу. Он плакал и благодарил сквозь слёзы, но мира в душе уже не было. Он проваливался в болота, выбирался и благодарил. Но радость не возвращалась к нему. Он шёл напролом через заросли, ранился в кровь, но продолжал, сцепив зубы, благодарить. Чувствование тёплого тихого света в сердце вообще исчезло. Мало по малу всё-таки добрался до лестницы ведущей к вершине Царской горы. И когда он взобрался на верх, то снова увидел золотых Ангелов, благоговейно склонявшихся к тому, кто проходил Царскими вратами.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Иван молча рубанул топором по нижним крыльям одного ангела и, подхватив кусок золота, рванул с горы по другому склону. Он хотел продать сокровище, чтобы если ещё возможно вылечить дочку.
В сумерках он подошёл к своему дому и осторожно постучал. Ему никто не ответил. Он вошёл в избу и увидел в углу на кровати тощенькое тельце своей дочери. Она лежала с открытыми глазами и хрипло дышала. Она не узнавала его очень долго. Иван просто стал жить рядом, и ухаживал, как мог. Кормил, переодевал, выносил на воздух. Врачиха сказала, что на её стадии рака можно только обезбаливать, вылечить уже ничего нельзя. Сначала он не поверил её словам и протаскался с дочкой по обследованиям. И внимательно прочитав результаты, посмотрел на небо и сказал «благодарю», слёзы капали тихо из глаз дочери и из его глаз. Они молча смотрели друг на друга и впервые обнялись.
Там же в городе Иван продал в ювелирную лавку кусок от золотых ангельских перьев. И закупил обезболивающие средства для дочери.
Через два месяца, умирая, она сказала ему только одно слово «благодарю».
А ещё через месяц из города приехало стадо бандитов и забило его до смерти, выпытывая, где он взял кусок золота. Но он в ответ на побои только повторял: «Благодарю».
Труп его сгорел вместе с его домом, который бандиты подожгли от злости.
А в монастыре его отпели заочно по письменной просьбе какого-то жителя села при Забавиных болотах.

КОНЕЦ И БОГУ СЛАВА.

18, 19, 20 октября 2017г.                         Автор сказки Ксения РОРМОЗЕР.
Село Бронница.